Издатель: Penguin Press, Год выпуска: 2019

Третий столп: как рынки и государство забывают о сообществе

Рейтинги:

  • Книга получила положительные отзывы от The Economist, The Financial
    Times
  • Издание рекомендует нобелевский лауреат Ангус Дитон
  • Автор – один из самых выдающихся мыслителей мира в сфере
    экономики

Об авторе:

Рагурам Раджан – экономист, профессор финансов в Чикагском университете. Председатель Резервного банка Индии в 2013–2016 гг. Главный экономист Международного валютного фонда в 2003–2007 гг. Автор известной книги «Линии разлома» («Fault Lines»).

Авторы
Рагурам Раджан
Дата обзора
08 октября 2019
Читать обзор
Слушайте обзор
36

Основная идея

Совершая экскурс в экономическую историю, автор показывает, как на протяжении столетий менялась значимость территориального сообщества. Изначально будучи единственной опорой общества, оно стало основой, из которой выделились еще два столпа – государство и рынок. Конкурируя между собой и одновременно усиливая друг друга, они вытесняли сообщество на задний план. Именно в ослаблении сообщества следует искать причины некоторых глобальных проблем современного мира. Соответственно, восстановление баланса трех опор является критически значимым для успешного развития нашей цивилизации.

Зачем нужны сообщества

Чем ценны для нас территориальные сообщества сегодня, когда одним кликом мы можем связаться практически с кем угодно, независимо от того, где находится человек? Какую роль сообщество играет в развитых странах, имеющих и действенную систему управления, и эффективно функционирующие рынки? С этих вопросов Рагурам Раджан начинает свою книгу. По его словам, для большинства из нас территориально-социальная среда все еще является тем, с чем мы сталкиваемся каждый день; тем, что связывает нас с реальным миром. Именно здесь мы проявляем себя не как представители различных профессий или религиозных конфессий, не как бесплотные комментаторы в сети, а просто как люди, жаждущие единения с себе подобными. Поэтому местное сообщество лучше всего показывает: человечность объединяет нас гораздо в большей степени, чем разобщают этническое происхождение,  национальность или профессия.

Специалисты в сфере эволюционной психологии утверждают, что в нас генетически заложено стремление помогать тем, с кем мы состоим в родственных связях, либо тем, кто похож на нас. С древнейших времен люди объединялись в группы, чтобы защищаться или нападать, помогать, воспитывать, охранять. Эти же функции выполняют многие современные сообщества, например, собственными силами обеспечивая безопасность принадлежащих к ним людей.

Человечность объединяет нас гораздо больше, чем разобщают этническое происхождение, национальность или профессия

Во многих сообществах существует проверенная веками система привития молодежи определенных ценностей и социальных норм. Например, чтобы поощрить пожилых людей делиться накопленными знаниями и мудростью, процесс социализации может предусматривать воспитание такой ценности, как уважение к возрасту.

Так, в Южной Индии в браминской среде во время свадебной церемонии и церемонии вступления в совершеннолетие старейшие члены общины проводят молодых людей через обязательные ритуалы. Молодежь выражает согласие с их доминированием, распластываясь перед пожилыми людьми на земле. При этом статус во внешнем мире, уровень благосостояния не имеют значения – важен только возраст.

Нобелевский лауреат экономист Джеймс Хекман неоднократно подчеркивал роль сообщества в привитии такой ценности, как любовь к обучению. Отношение ребенка к знаниям (равно как и физическое здоровье в будущем) формируется в дошкольном возрасте, когда семья и сообщество значат намного больше, чем формальная система образования.

Среди иных функций сообщества – мониторинг соблюдения взаимных обязательств в различных транзакциях и разрешение конфликтов на основе принятых в данной среде норм (не прибегая к услугам юристов). К примеру, в калифорнийском округе Шаста различные трения регулируются системой неписаных правил. Так, если скот одного фермера вытаптывает растительность на земле его соседа, виновник должен высадить то, что было уничтожено. Денежная компенсация считается неприемлемой, поскольку «уничтожает дух соседства и портит атмосферу».

The Third Pillar_INFOGR1_rus

В этой местности крайне важны взаимопомощь и кооперация (ремонт, доставка воды, волонтерская работа на пожарной станции и т. д.). Поэтому сама логика разрешения конфликтов служит упрочению длительных отношений. «Быть хорошими соседями – это значит обходиться без судебных разбирательств», – заметил один из фермеров.

Во многих сообществах принято поддерживать слабых, тех, кто столкнулся со сложными обстоятельствами или кому просто не повезло. Например, в 1999 году 20% домохозяйств одного кастового сообщества в Индии получили или отправили денежный перевод. При этом сумма, полученная семьей-адресатом, в среднем достигала 20-40% ее годового дохода; в то же время средняя сумма пожертвованных средств составляла 5-7% годового дохода отправителя. То есть люди объединяли усилия для того, чтобы оказать материальную помощь тем, кому она была нужна.

И, наконец, у современного сообщества есть такая важнейшая функция, как возможность в определенной степени повлиять на процесс управления государством. Автор отмечает, что она дает людям ощущение контроля над своей жизнью и вселяет чувство ответственности перед обществом.

Однако если в случае сильного сообщества отдача от коллективной деятельности принадлежащих к нему людей может быть выше, чем от простой совокупности их усилий, то для слабого свойственно обратное. Это заметил гарвардский антрополог Эдвард Бенфилд, изучавший в 1950-х одну деревню в Южной Италии. Картину, которую он наблюдал, можно увидеть в разных сообществах, в том числе и самых благополучных.

В деревне не было даже базовой инфраструктуры (например, водопровода), в то время как Италия переживала чудесное преображение. Ученый частично объяснил это неспособностью жителей объединить усилия ради общего блага. Апатия проявлялась во всем: в отсутствии интереса к образованию, в безразличии учителей к результатам своего труда, в неприятии волонтерства (например, хотя местные каменщики трудились всего пару дней в неделю, ни у кого и в мыслях не было уделить несколько часов благоустройству школы, церкви или иных общественных зданий), в меркантильности взаимоотношений.

The Third Pillar_5things_rus

Бенфилд объясняет такое положение вещей крайним недоверием, утвердившимся среди жителей деревни, и их нежеланием помогать друг другу из-за боязни, что, если кто-то станет жить хоть немного лучше, относительный социальный статус других снизится. А один из местных учителей, поясняя ситуацию в общине, сказал, что у людей не просто отсутствует стремление что-то сделать для сообщества или друг для друга – они готовы активно препятствовать тем, кто вырывается вперед.

Вполне очевидно, что сильное сообщество может выполнять не только конструктивную функцию. К примеру, в общинах, опирающихся на глубоко укоренившиеся традиции, нередко существует противопоставление «свои – чужие» или «мы – внешний мир», что порождает замкнутость, косность и закрытость практически для любых изменений. Однако, как отмечает Рагурам Раджан, в здоровых проявлениях сообщество – это необходимый элемент общей формулы благополучия.

Общество страдает, когда одна из его опор ослабевает или чрезмерно укрепляется по отношению к остальным. Баланс между тремя столпами чрезвычайно важен.

По убеждению автора, в отсутствии баланса следует искать корень многих бед современного мира: «Берусь утверждать, что истоки проблем экономического и политического характера, вызывающих обеспокоенность в разных регионах мира, в том числе и распространение популистского национализма и радикальных движений левого толка, коренятся в ослаблении сообщества… И это несет в себе угрозу для рыночной либеральной демократии, принесшей благополучие обитателям многих стран».

Как утрачивался баланс

Пример архаичного сообщества – феодальное поместье. Будучи глубоко иерархическим по своей сути, это образование основывалось на взаимных обязательствах. Постепенно удельная система консолидируется под сенью монархии, а далее появляется конституционное государство, открывшее путь к становлению по-настоящему конкурентных рынков. Более не нужны были феодальные структуры, защищавшие от конкуренции (к примеру, гильдии). В свою очередь, рынки нуждались в частном секторе, способном защитить собственность и ограничить роль государства. Как замечает автор, конституционное государство освободило рынки, а рынки ограничили государство.

Освобожденные от страха экспроприации государством рынки вступили в эпоху расцвета. Во время первой промышленной революции в ряде стран основным стал рыночный столп (часто в ущерб сообществу). На протяжении столетий государство и рынки перетягивали на себя все больше функций, традиционно выполняемых сообществом, что имело двоякий результат. С одной стороны, общество модернизировалось, в нем утверждался более прогрессивный экономический уклад. В итоге спектр возможностей для людей расширялся. С другой стороны, нарушалась крепость отношений и взаимных обязательств, которые на протяжении тысячелетий сплачивали членов общины.

Среди самых мощных катализаторов ослабления сообщества автор называет научно-технический прогресс и масштабные катастрофы, случавшиеся в разные исторические периоды. В частности, это экономические депрессии 1873–1893 и 1929–1939 годов и пандемия чумы, которая уничтожила, по разным оценкам, до трети населения европейского континента.

The Third Pillar_INFOGR 2_rus

Благосостояние выживших после пандемии улучшилось. Размеры земельных уделов увеличились. Жизнь становилась богаче и безопаснее, поэтому зависимость членов общин друг от друга слабела, в том числе уменьшалась и необходимость обращения за финансовой поддержкой. Далее в опустошенную черной смертью Европу пришел научно-технический прогресс. Выдающийся мыслитель XVII века Френсис Бэкон назвал три наиболее значимых для человечества изобретения: порох, печатный станок и компас. Появление этих новшеств на Западе сыграло свою роль в расширении рынков и в становлении национального государства. Став основными опорами общества, государство и рынки действовали в тандеме, конкурируя и при этом укрепляя друг друга, а третья опора – сообщество – постепенно отодвигалось на задний план.

Государство и рынок

С утверждением государства и рынков в качестве основных столпов общества появились мыслители, воспевавшие блага, которые дает свобода предпринимательства. А физиократы, представители политэкономической школы, возникшей во Франции во второй половине XVIII века, первыми выдвинули идеологию laisser-fairГосударство должно предоставить бизнесу возможность заниматься тем, чем он хочет, и дать силам рыночной конкуренции выйти на полную мощностьутверждали они.

«Однако эти мыслители не объяснили, какие идеи они будут отстаивать, если участники рынка попытаются уничтожить конкуренцию с помощью государства (то, чего опасался Адам Смит) или через картелизацию», – пишет автор.

Вопрос взаимоотношений рынков и государства был и остается определяющим в спорах критиков существующей модели капитализма. Рагурам Раджан считает этот дискурс бесплодным, утверждая, что разорвать взаимовлияние и взаимозависимость государства и бизнеса невозможно. Предотвратить необратимое срастание «левиафана» (государства) и крупного бизнеса можно, лишь восстановив баланс трех столпов общества, замечает он. Нарушенное равновесие было исправлено в первые десятилетия ХХ века, что стало основой для утверждения рыночной либеральной демократии, принесшей во многие страны устойчивое процветание.

Возрождение и упадок сообщества

Научно-технический прогресс и развитие рынков несли с собою не только блага. Было и немало проигравших, среди которых оказались разорившиеся землевладельцы и массы крестьян, утратившие средства к существованию в результате коммерциализации деревни. Они и стали «резервной армией», питающей первую промышленную революцию. Условия труда на фабриках и жизни в городских гетто были ужасающими. В ситуации избытка рабочей силы влиять на работодателей было нереально. Единственную надежду давала возможность избирать. На протяжении XIX века движение за всеобщее избирательное право набирало силу, в частности в Англии и США. На его основе зарождался новый тип сообщества – демократический. А на исходе XIX века в США появились движения популистов и прогрессистов, которые показали, насколько значимой может быть роль третьего столпа.

The Third Pillar_to do_rus

Движение популистов возникло в среде мелких фермеров, которые переселились на Дикий Запад, соблазнившись открывавшимися там перспективами. Надежды не оправдались. Из-за неурожаев и засух погашать немалые суммы кредитов было сложно. Недовольство несправедливой (по мнению фермеров) финансовой системой множилось в разы из-за действий монополистов. Железная дорога продавала землю по завышенной цене и неоправданно поднимала цены на перевозки, а владельцы элеваторов взимали необоснованно высокие суммы за хранение зерна.

Вопрос взаимоотношений между рынками и государством остается главным в спорах критиков существующей модели капитализма

Стремясь к формированию коалиции с иными силами, недовольными существующим порядком вещей, популисты писали в своем манифесте 1892 года: «Мы собрались в момент, когда нация находится на грани морального, политического и экономического коллапса. Коррупция главенствует повсюду: возле избирательных урн, в Конгрессе и даже в судах самых высоких инстанций… Общественное мнение заглушается, бизнес уничтожается, рабочие нищают… Плоды труда миллионов открыто разворовываются, чтобы создать гигантские состояния для немногих – для тех, кто, в свою очередь, презирает Республику».

Движение, объединившее территориально разобщенные фермерские общины, просуществовало недолго, но оставило определенный след. Конгресс учредил комиссию для регулирования деятельности железной дороги и принял Акт Шермана, первый антимонопольный закон США. Если говорить в общем, то популисты подняли актуальные и по сей день темы: о том, что рынок следует защищать от ситуации, когда наиболее мощные игроки могут оказаться над полем конкурентной борьбы, а также, что федеральное правительство несет определенную ответственность за благополучие граждан страны.

В отличие от популистов, прогрессистов – представителей среднего класса благополучной городской среды – не заботил вопрос личного экономического выживания. Главной для них была проблема сужения экономических возможностей для мелких предпринимателей из-за сговора крупных компаний с коррумпированными политиками. Также прогрессисты стремились сделать стандарты жизни среднего класса доступными для всех. Условия труда, качество школьного образования и медицинского обслуживания, безопасность продуктов – в этих сферах, не в последнюю очередь благодаря представителям прогрессизма, произошли кардинальные сдвиги.

В своем стремлении сдержать наращивание крупным бизнесом чрезмерной силы, прогрессисты возлагали основные надежды на антимонопольное законодательство, регулирование и налогообложение. Каждый из этих механизмов имеет свои ограничения, – замечает автор. Еще Адам Смит признал, что регуляторные органы часто становятся зависимыми от наиболее сильных из регулируемых. И в этом случае регулирование, становясь инструментом защиты наиболее мощных игроков, уничтожает конкуренцию. И вновь баланс трех опор является критически значимым, поскольку только бдительность демократического сообщества может воспрепятствовать формированию слишком комфортных отношений между регуляторами и регулируемыми.

Итак, наступление демократического сообщества сыграло свою роль. Под его давлением государство было вынуждено в определенной степени отойти от идеологии laisser-fair и видоизменить набор своих функций. Будучи некогда только защитником крупной собственности, левиафан стал выполнять также и новую для себя роль – хранителя духа здоровой конкуренции, что сделало рынки более открытыми для мелких предпринимателей и более честными по отношению к потребителям. Здоровая конкуренция способствовала становлению здорового частного сектора, способного ограничить тягу государства к авторитаризму.

Только бдительность демократического сообщества может помешать формированию слишком комфортных отношений между регуляторами и регулируемыми

Однако равновесие трех опор, в какой-то мере восстановленное в первые десятилетия ХХ века, стало утрачиваться после Второй мировой войны, что в итоге вновь привело к разбалансированности основ общества.

Изнанка золотого века

Три послевоенные десятилетия принесли странам Запада высокие темпы экономического роста. С одной стороны, это укрепляло демократические основы общества; с другой – роль государства относительно двух прочих опор стала возрастать. Взяв на себя функцию социальной защиты, государство кардинально улучшило качество жизни своих граждан. Но это также повлекло за собой еще большее ослабление соседских, общинных связей, испокон веков сплачивавших людей. Милтон и Роуз Фридманы, являвшиеся противниками системы социального обеспечения, писали: «Раньше дети помогали родителям, движимые любовью и чувством долга. Сейчас они вносят вклад в поддержку чьих-то родителей по принуждению и из страха. Ранее денежные переводы служили упрочению семейных уз, сейчас они их разрушают».

В 1970-х, стремясь несколько оживить существенно замедлившиеся темпы роста, государство уступило ведущие позиции рынку. В последующее десятилетие в условиях дерегулирования, устранения барьеров для международной торговли и движения капиталов рынки стали играть ведущую роль. Тогда же грянула информационно-коммуникационная революция, нанесшая по сообществу сильнейший удар.

Рагурам Раджан обращает внимание на то, что технологические изменения принесли с собой разрушение сообщества. Корень проблемы кроется в том, что их деструктивные последствия проявились ранее, чем продуктивный эффект. Как и в случае предыдущих научно-технических революций, большинство людей не успевали адаптироваться к изменениям и утрачивали многое (если не все) еще до того, как ощущали какие-то блага очередного витка прогресса.

Последствия наступления технологий для различных территориальных сообществ крупных стран были крайне неоднородны. Одни переживали взлет; другие – упадок. Люди, получившие премию за знания и талант, чаще переезжали в места, привлекавшие таких же, как они. Во многих общинах, ранее объединявших представителей разных классов, происходила поляризация.

Средний класс перемещался в ставшие более благополучными места. Одной из главных причин было обеспечить будущую конкурентоспособность детей, дав им хорошее образование, которое можно было получить только в сильной среде. Те же, кто оказывался в числе проигравших или у кого просто неудачно складывались обстоятельства, оставались во «второсортных» сообществах, уделом которых стала стагнация либо деградация.

Аналогичные процессы происходили и в корпоративной среде. Разрывы в прибыльности отдельных компаний увеличивались, что отражалось на доходах их сотрудников. Итогом этих процессов стало углубление неравенства в обществе, что порождало немалое недовольство, еще более усугубившееся во время глобального финансового кризиса.

Конкуренция по особым правилам

Помимо ослабления сообщества видоизменялась сама конкуренция: она утрачивала свой здоровый дух. В частности, появилось то, что Раджан называет «самореализующимися монополиями». Так, рынок может поверить в то, что некая компания, вознесшаяся на вершину в силу разных причин (в том числе и счастливого стечения обстоятельств), является доминирующим игроком. Результатом такого восприятия может стать награда в виде завышенной цены на акции. Соответственно, у компании появляется возможность скупить конкурентов, разрабатывающих альтернативные (и, не исключено, лучшие) решения еще до того, как она достигнет масштаба, способного привлечь внимание регуляторов.

Такая практика мало способствует генерированию инноваций. Независимые разработчики знают, что доступ к целевому сегменту заблокирует фирма-лидер, что продукт будет либо скопирован, либо их купят по заниженной цене. Часто венчурные инвесторы отказываются финансировать стартапы, чье предложение находится в так называемой зоне убийства, что упрочивает позиции доминирующих игроков.

По мнению автора, то, что крупные корпорации подчиняют себе все больше сфер бизнеса, вызывает немалую тревогу. Пока эти игроки очень эффективны и не нуждаются в поддержке государства. Однако нет никаких гарантий, что в дальнейшем такие компании будут оставаться независимыми, особенно если учесть, что в защите своей интеллектуальной собственности они полагаются на государство, а не на непрерывный инновационный цикл, на то, что государство имеет огромное влияние на формирование политики владения данными и сетями. Кроме того, гораздо проще иметь дело с несколькими крупными корпорациями, а не со множеством менее масштабных компаний такого же совокупного размера.

Сообщество, способное протестовать, является очень эффективным стражем, следящим за тем, чтобы государство и рынки не набирали чрезмерной силы

Рагурам Раджан подчеркивает, что разбалансированность трех опор, которая наблюдается в последние десятилетия, достигает опасного предела, после чего развитие общества может пойти в нежелательном направлении.

Опасность заключается не только в том, что некоторые ранее благополучные сообщества не смогли адаптироваться к новым реалиям и, соответственно, будут тормозить прогресс, но также и в типе общества, которое может сформироваться, если наши ценности и институты не будут меняться по мере того, как технология начнет обеспечивать некоторым непропорционально большую власть и богатство. По мнению автора, сейчас мы подошли к критическому моменту в человеческой истории, когда неверно сделанный выбор может уничтожить достижения экономического прогресса.

На различных примерах автор показывает, как в разные исторические периоды баланс нарушался, а потом восстанавливался на иных принципах. Он уверен: то же самое должно произойти и на нынешнем этапе.

Национализм и локализм

Утратив привычное благополучие, сообщество, не адаптировавшееся к переменам и оставленное государством и рынком наедине со своими тяготами и недовольством, ищет выход. При этом существует немалая вероятность оказаться под влиянием радикальных идеологий или того, что в книге определяется как популистский национализм. Он проявляется в отторжении всего, что только можно отвергать как чужое. Для одних это международные структуры и эмигранты, для других – национальные меньшинства, проживающие в территориальной общине, для третьих – все упомянутое вместе.

Популистский национализм подорвет демократические системы, которые принесли развитым странам их нынешнее благополучие. Внутри стран будет проведено «помазание» на полноценное гражданство и право наследования национального достояния, всем прочим придется довольствоваться статусом второго сорта. Эта идеология опасна, поскольку возлагает вину и не предлагает решений. Ей нужен непрерывный приток «злодеев», она подталкивает мир в сторону конфликта, а не кооперации. И хотя националисты популистского толка поднимают важные вопросы, мир не может позволить себе принимать их близорукие решения.

Автор считает, что миру стоило бы постепенно превращаться в пространство без границ, где люди сопереживали бы друг другу и ощущали себя гражданами мира, даже сохраняя приверженность своим особым культурным традициям. Но пока мы к этому не готовы.

Путь к возрождению сообщества Рагурам Раджан видит в воплощении формулы инклюзивного локализма, где локализм означает сосредоточение большей власти, средств и функций в руках сообщества (для преодоления дезориентации, порождаемой глобальными рынками и технологией), а инклюзивность – создание равных условий для различных этнических и классовых групп.

Такой подход должен вдохнуть в сообщество новую жизнь. Он поможет людям преодолеть апатию и стремление перекладывать на кого-то вину за свои проблемы, а также будет способствовать упрочению отношений внутри групп и, в результате, их большей политической активности. Сообщество, способное протестовать, является очень эффективным стражем, следящим за тем, чтобы государство и рынки не набирали чрезмерной силы.

Автор так формулирует один из главных вызовов, стоящих перед нами сейчас: мы должны преодолеть свою склонность навешивать ярлыки друг на друга, находясь на расстоянии. Понимание и принятие иных культур – это не слабость, не признак отсутствия патриотизма или корней. Это наша подготовка к будущему – к миру, где мы в большей степени, чем когда-либо ранее, смешаемся в одной целостности, при этом ценя и сохраняя свое наследие.

36