Стивен Пинкер
Лучшее в нас. Почему насилия становится меньше
14.07.2017
Издатель: Viking, Год выпуска: 2011 (второе издание - 2015)

Лучшее в нас. Почему насилия становится меньше

Авторы
Стивен Пинкер
Дата обзора
14 июля 2017
Читать обзор
Слушайте обзор
0:00 0:00
49

Рейтинги:

— Книгу рекомендуют Билл Гейтс и Марк Цукерберг

— Издание получило положительные отзывы The Wall Street Journal и The New York Times

— Автор книги вошел в список 100 самых влиятельных людей мира по версии Time

Содержание:

Эта книга написана профессором психологии из Гарварда. Она о том, как с течением истории менялось человечество. Автор утверждает, что одним из самых недооцененных изменений человеческой природы стал постепенный спад уровня насилия. В своем труде он берётся ответить на вечные (и вечно спорные) вопросы: добр ли человек по своей природе, или зло заложено в его натуре? Что демонстрируют века человеческой истории: нравственный прогресс или нравственный упадок? Есть ли причины для оптимизма при взгляде в будущее?

Основная идея

На протяжении последних веков сфера применения насилия в мире кардинально сузилась, уверен автор. При этом важнейшим моментом является изменение восприятия насилия в сознании общества. В книге рассматриваются допущения о том, что могло стать причиной трансформации общественного сознания, а также анализируется человеческая природа, в которой заложена как склонность к насилию, так и качества, способные ему противодействовать.

Забытая история

Утверждение автора о том, что мы живем в самое спокойное за всю историю человеческой цивилизации время, многие воспримут с иронией. «Что происходит с этим миром?» – ежедневно спрашивают тысячи людей, узнавая об очередных кровавых событиях. Однако при этом мало кто склонен обращаться к истории. Так, принято считать, что ХХ век был самым кровавым. Но соответствует ли это действительности?

Вот данные о более «спокойном» ХIХ веке: наполеоновские войны – 4 млн смертей; Тайпинское восстание в Китае – 20 млн смертей; гражданская война в США – 650 тыс. погибших; Парагвайская война – потеря 60% населения страны; набеги на африканские государства с целью захвата рабов и колониальные войны в странах Африки, Азии, Азиатско-Тихоокеанского региона – численность жертв не установлена.

Нам свойственна тяга к обелению истории, уверен Пинкер. Поэтому летопись жестокостей прошлого растворяется в провалах коллективной памяти. А до нас доходят разве что языковые идиомы и абстрактные художественные образы: ритуальные убийства, человеческие жертвоприношения, садистские наказания и пытки, рабство, долговые ямы…

Больше всего поражает то, что все это не просто проявлялось в немыслимых масштабах, но и воспринималось современниками как должное. Состояние морали предыдущих столетий очень точно отражает одна из самых читаемых книг всех времен (переведена на 3 тыс. языков) – Ветхий Завет. Она содержит 6 тыс. отрывков, в которых говорится, как нации, короли и индивиды уничтожают друг друга.

Примерно в тысяче стихов Яхве сам выступает как вершитель жестоких наказаний, а еще примерно в ста отрывках дает прямую команду убивать людей. Историк Мэтью Уайт, собирающий данные о предполагаемом числе погибших в наиболее масштабных войнах и геноцидах, насчитал в Ветхом Завете около 1,2 млн жертв массовых убийств (без учета некоторых войн).

Книга содержит огромное количество фактического материала, отражающего проявления жестокости в разных культурах и в разные исторические эпохи. Однако если такие примеры немыслимого садизма, как человеческие жертвоприношения, совершаемые ацтеками, все же достаточно отдалены от современного человека, то от событий, происходивших в Европе в эпоху Средневековья, нас отделает гораздо меньшая культурная и временная дистанция. Стоит отметить, что последние «ведьмы» были казнены в относительно недавнее по меркам истории время: в Англии в 1719 году и в материковой Европе в 1749-м.

 

26_5think

 

Морок Европы

В 590 году папа Григорий I стандартизировал перечень смертных грехов и составил список наказаний, которые ожидают в аду совершивших их грешников. Например, гордыня каралась поднятием на дыбу, зависть – опусканием в ледяную воду, гнев – расчленением заживо. Так, освящая пытки, раннее христианство создало в Европе прецедент для системного ­применения жестокости в течение тысячелетия.

В основном причины, из-за которых людей отправляли на мучительную смерть, не касались совершения ими насилия. Это были такие «преступления», как ересь, богохульство, критика правителей, сплетни, брань, супружеская измена и нетрадиционные сексуальные практики. Христианское и светское правосудие действовали в унисон, используя пытку как метод получения признания. При этом игнорировался очевидный факт: человек может признаться в чем угодно, только чтобы прекратить страдания.

Так, в XVI–XVII веках в Германии и Франции было казнено от 60 до 100 тыс. людей, обвиненных в колдовстве, из которых 85% – женщины. Проходя через пытки перед сожжением на костре, «ведьмы» признавались в поедании младенцев, кораблекрушениях, уничтожении урожаев и т.д. По словам Вольтера, «те, кто могут заставить вас поверить в абсурд, также способны заставить вас совершать жестокость».

Отвечая на возражения о том, что пытки не являются уделом прошлого, а достаточно широко распространены и в современном мире, автор пишет: «Тщательно скрываемое и резко осуждаемое обществом использование пыток в наше время невозможно сопоставить с веками институционального садизма в средневековой Европе».

Это не было тактикой, используемой диктаторскими режимами для устрашения политических противников либо способом получения информации в умеренных государствах. Пытки были органичной частью публичной жизни. Это была форма наказания, культивируемая и прославляемая, породившая проявления художественной и технологической креативности. Многие орудия пыток отличались изысканным художественным декором. А их творцы были знатоками анатомии и физиологии.

В эпоху Средневековья некоторые представители духовенства и государственные мужи пытались доказать абсурдность происходящего, однако их влияние было слишком слабым, а многие из них были впоследствии осуждены на смерть. Кардинальные перемены в общественном сознании начали происходить гораздо позже. Примечательно, что эта трансформация, одна из важнейших в истории нашей цивилизации, произошла за относительно непродолжительный период времени: с середины XVII до конца XVIII века. Тогда свершилась гуманитарная революция, являющаяся, по убеждению автора, детищем эпохи, суть которой принято выражать в двух словах: разум и просвещение.

Гуманитарная революция

Среди многообразия факторов, лежащих в основе гуманитарной революции, особо следует выделить идеологический. Носителями новой идеологии стала плеяда мыслителей эпохи Просвещения. Так, Шарль Монтескье выдвинул тезис о том, что истинная ценность любой религии может определяться лишь тем, насколько она способствует смягчению нравов, и если этой цели может служить атеизм, то в нем нет ничего плохого.

Эразм Роттердамский привлек внимание к несовершенству когнитивных способностей людей: «Если наш глаз так легко обманывается, например, принимая на расстоянии круглую башню за квадратную, то как вообще можно верить в непогрешимость человеческого суждения?»

Факт сожжения на медленном костре в 1553 году Жаном Кальвином Мигеля Сервета, поставившего под сомнение догмат о Троице, положил начало широкому дискурсу, в котором впервые стали открыто высказывать мысли о неприемлемости преследований за религиозные убеждения. Одним из самых громких стал голос французского теолога Себастьяна Кастеллио, который привлек внимание к абсурдности непоколебимой веры разных людей во взаимоисключающие постулаты и при этом указал на ужасающие моральные последствия этой веры.

Самым влиятельным мыслителем, призвавшим пересмотреть отношение к преступлению вообще, был итальянский экономист и социолог Чезаре Беккариа. Его труд «О преступлении и наказании», изданный в 1764 году, стал настольным практически для всех знаковых мыслителей того времени, в том числе Вольтера, Дидро, Джефферсона, а также был включен в список запрещенных Ватиканом книг. Беккариа указал, что наказание должно соотноситься с вредом, причиненным преступлением, а не с неким таинственным космическим измерением правосудия, а также заявил о недопустимости смертной казни как функции государства.

В Англии в 1783 году были запрещены публичные казни, на протяжении веков являвшиеся излюбленным семейным развлечением. В 1834-м было запрещено выставлять трупы казненных на виселицах. А к 1861 году перечень преступлений, наказуемых смертной казнью в этой стране, был сокращен с 222 до четырех. Ранее, среди иного, смертью каралось браконьерство, пребывание в обществе цыган, подделка документов. Примечательно, что средняя продолжительность судебного разбирательства составляла восемь с половиной минут.

В XIX веке многие европейские страны ограничили сферу применения смертной казни такими преступлениями, как убийство и государственная измена. А со временем практически все государства Европы отказались от высшей меры наказания.

Кроме того, в Европе начало сокращаться число убийств. Этот вид преступления в основном стал уделом низших сословий. А среди аристократии насилие вышло из моды. Если в XIV–XV веках 26% мужчин, принадлежащих к аристократическому сословию, умирали насильственной смертью, то в начале XVIII века эта цифра снизилась более чем в два раза, а далее – практически до нуля. В целом в средневековой Европе количество убийств примерно в 30 раз превышало нынешний уровень.

Среди иных следствий гуманитарной революции было изменение отношения к жизни как таковой, что проявилось в движении против жестокого отношения к животным. Точкой отсчета стало высказывание философа-моралиста Иеремии Бентама, заметившего: «Вопрос не в том, способны ли они мыслить либо говорить; могут ли они страдать – вот, в чем суть».

Круги эмпатии

Как отмечает автор, произошедшие в сознании общества позитивные сдвиги частично можно отнести на счет эмоционального фактора. Люди начали приобретать умение сопереживать – ощущать боль и радость, испытываемые другими. Однако способность человека к сопереживанию не является его врожденным качеством. В своей книге «Расширяющийся круг» философ Питер Сингер показывает, как в течение веков в жизненном пространстве отдельных людей появлялось все больше существ, чьи переживания они соотносили со своими. Этот круг постепенно расширялся: от детей, родственников, друзей до посторонних, представлявших совершенно иные культуры, религии и т.д., а далее – до живых существ вообще. Автор уверен, что важнейшим механизмом расширения этого круга стал рост уровня грамотности и пристрастия к чтению.

 

29

 

Чтение – это инструмент проникновения во внутренний мир другого человека. Вы не просто представляете картины и образы, не являющиеся предметом вашего непосредственного восприятия, но и какое-то время чувствуете то же, что герой книги. Способность воспринять чью-то точку зрения не обязательно означает умение сострадать, но первое способствует появлению второго.

Появление сентиментального романа стало одним из важнейших достижений XVIII века. Впервые предметом повествования стали переживания простых людей: страдания супругов, оказавшихся в силках брака по принуждению; рассказы об ударах судьбы, настигающих ничем не примечательных женщин (в том числе служанок); истории любовников, сталкивающихся со сложнейшими перипетиями. «Памела» (1740) и «Кларисса» (1748) Сэмюэла Ричардсона, «Юлия, или Новая Элоиза» (1761) Жан-Жака Руссо – без преувеличения бестселлеры того времени – заставляли представителей разных сословий проливать слезы над злоключениями героев. Апогей гуманитарной революции совпал с золотым веком романа: тогда во Франции и Германии издавалось около 100 новых сочинений в год.

По словам автора, сложно исключить альтернативные объяснения корреляции между любовью к чтению и склонностью к состраданию. Возможно, способность к эмпатии стала развиваться под воздействием каких-то иных факторов, также сделавших людей более восприимчивыми к литературе. И все же есть основания предполагать, что причинно-следственная связь между техническим прогрессом, книгоизданием в массовых масштабах, распространением грамотности, увеличением популярности романа и главными гуманитарными реформами XVIII века – это нечто большее, чем фантазия преподавателей литературы.

Пинкер считает, что философия Просвещения нашла отражение в структуре первых либеральных демократий и наиболее явно проявилась в Декларации независимости США. Далее эти принципы начали распространяться по миру, сливаясь с гуманистическими идеями, которые независимо возникали в разных культурах. Позже это нашло новое наполнение,
воплотившись в происходящих в наше время революциях прав.

Фактор урбанизации

Также эпоха Просвещения стала временем урбанизации. По мере того как Европа становилась более урбанизированной, космополитической, светской, по мере того как в ней развивались коммерция и промышленность – жизнь людей становилась все более безопасной и благополучной. Космополитичный европейский город, предтеча современной «глобальной деревни», становился пристанищем разноплановых умов и давал приют тем, кто за свои убеждения изгонялся из иных мест.

По мнению Пинкера, «блогосфера» XVIII века впечатлила бы даже наших современников. Только что изданная книга сразу же продавалась, переиздавалась, переводилась на несколько языков и порождала лавину комментариев в памфлетах, письмах и новых книгах. Только один Вольтер написал 18 тыс. писем, составивших 15 томов. И хотя дискуссии длились неделями, а иногда месяцами, все равно это было достаточно быстро, чтобы обработать идеи, подвергнуть их критике, интегрировать и усовершенствовать их.

В открытом пространстве не просто появляется больше идей, а также кардинально улучшается их качество. В изоляции могут существовать самые разнообразные виды диких и вредных идей. Свет просвещения – наилучшее «дезинфицирующее средство». Выставление плохой идеи на рассмотрение иными умами по крайней мере дает шанс на то, что она увянет и засохнет.

Срок жизни предрассудков, догм, легенд не будет слишком долгим в обществе просвещенных людей. Равно как и искаженных представлений о том, как следует наказывать за преступления или как управлять государством. Отправлять человека на костер и усматривать в том, что он сгорает, доказательство вины – безумный способ совершения правосудия.

Однако какова гарантия того, что блестящие умы, объединив усилия, непременно направят их на моральное усовершенствование общества, а не на развитие таких более привычных для человечества инструментов, как пытки, казни, войны, рабство и деспотизм?

Автор считает, что факторы просвещенности и космополитизма взаимосвязаны между собой. Когда достаточно большая группа свободных рационально мыслящих индивидуумов обсуждает, как следует управлять делами общества, их мысль, совершив вираж за виражом, обретает определенное направление. И точно так же, как ученые-биологи заключили, что в ДНК встречается четыре вида азотистых оснований (и едва ли со временем это открытие будет пересмотрено), так просвещенные мыслители приходят к выводу о неприемлемости рабства, жестоких наказаний, деспотических монархий, сожжения ведьм и еретиков. Именно процесс постижения моральности стал, по мнению Пинкера, первопричиной гуманитарной революции.

Если и есть некая общая составляющая, выражающая суть взглядов философов эпохи Просвещения, то это скептицизм. История человеческих заблуждений и наша собственная уязвимость для разного рода иллюзий говорят о том, что мышление слишком часто дает сбои. Вера, откровения, традиция, догма, авторитет, ощущение субъективной уверенности в чем‑то – все это должно быть отвергнуто как источник знаний.

Демоны внутри нас

По мнению автора, моральный прогресс общества обусловлен не генетико-эволюционными причинами, как считают некоторые ученые, а неким особым сочетанием историко-культурных, хотя не всегда очевидных, факторов. А это говорит о том, что произошедшие изменения не являются необратимыми. Более того, автор придерживается точки зрения о том, что тяга к насилию заложена в самой природе человека. На это указывают данные целого ряда исследований.

Вот выводы одного из них: 70–90% мужчин и 50–80% женщин признались, что раз в жизни они мысленно совершали убийство. Интересно, что испытуемые (студенты университета) представляли демографическую группу, характеризующуюся минимальными показателями совершенного насилия.

Среди демонов, способных подтолкнуть нас к насилию, – желание истреблять (например, тех, кто неугоден в силу разных причин или мешает заполучить желаемое), стремление доминировать, жажда мести, наличие садистских наклонностей. Но, по мнению автора, наибольшее зло представляет демон идеологический.

Хотя насилие на идеологической почве рассматривается как средство достижения благородной цели, каковой является создание блага для как можно большего числа людей, именно идеология часто становилась спусковым крючком зла, причиняемого людьми друг другу. Среди примеров – террор Французской революции 1789–1799 годов, наполеоновские войны, религиозные войны в Европе между католиками и протестантами, крестовые походы. Опасность заключается в том, что вера в безграничное добро, которое несет некая идеология, не позволяет ее убежденным последователям договариваться с оппонентами, в которых они видят безмерное зло, заслуживающее безмерного наказания.

«Некая грандиозная идея, зародившаяся в уме, страдающем нарциссизмом и не обладающем способностью к сопереживанию, потенциально может стать причиной миллионов смертей», – замечает автор.

Разгадка ребуса идеологического насилия кроется в понимании того, что данное явление обусловлено не столько особенностями человеческой психики, сколько носит эпидемиологический характер. Иначе говоря, надо ответить на вопрос, каким образом разрушительная идеология, зародившаяся в головах небольшого числа фанатиков, находит отклик среди огромного числа людей. Ведь многие идеологические верования не просто вредны, а абсурдны.

Объяснение массовых заблуждений следует искать в особенностях мышления группы. Одна из них – поляризация. Если объединить людей со схожей точкой зрения, то их взгляды станут как более однотипными, так и более крайними. Иначе говоря, в группе либералы станут еще большими либералами, а консерваторы – еще большими консерваторами.

Еще одной патологией группы является утрата способности критически мыслить (вплоть до признания черного белым). Это явление психолог Ирвин Дженис назвал синдромом группового мышления. Его суть состоит в том, что стремление индивида быть принятым группой, с которой он себя идентифицирует, и повысить свой статус в ней может заставить его, забыв о логике и здравомыслии, выносить наиболее желанные для данного коллектива суждения. И даже если люди не идентифицируют себя с определенной группой, их поведение в огромной степени зависит от тех, кто находится рядом. В итоге присущее нам желание следовать за толпой может приводить к крайне нежелательным последствиям.

 

32_Todo

 

Ангелы человеческой природы

Но если не в наших силах искоренить засевших внутри демонов, мы можем научиться их распознавать и обуздывать, развивая лучшее из того, что нам присуще. Среди ангелов, способных уверенно противостоять демонам нашей природы, – эмпатия, самоконтроль и логическое мышление.

Разум способен выделить насилие как ментальную категорию и трактовать его в большей степени как проблему, требующую решения, а не как состязание, которое необходимо выиграть. Греки времен Гомера воспринимали свои разрушительные войны как работу рук кукловодов-
садистов, находящихся где-то наверху. Это уже было определенным абстрагированием (в противовес мнению, что в войнах следует винить коварных врагов), хотя и не открывало перед простыми смертными особых возможностей снизить вероятность столкновений.

Моралистические осуждения войны также не давали каких-то рекомендаций в ситуациях, когда враг стоит у ворот. Ключ к изменениям был предложен в трудах Гуго Гроция, Томаса Гоббса, Иммануила Канта, где война была представлена как проблема, решаемая в договорной плоскости. Столетия спустя некоторые из этих постулатов, например идеи Канта о демократизации, торговле и между­народном сообществе, помогли снизить частоту войн. Во время Карибского кризиса Кеннеди и Хрущев переформулировали суть проблемы, представив ее как ловушку, из которой им нужно было выйти, сохранив лицо.

«Хотите верьте – хотите нет, но мы становимся умнее», – замечает Стивен Пинкер. В основе такого утверждения лежит явление, получившее название «эффект Флинна».

В 1980-х годах новозеландский политолог Джеймс Флинн зафиксировал факт повышения среднего результата IQ на протяжении нескольких десятилетий в 30 странах, в том числе и в ряде развивающихся. Если бы современный подросток переместился в 1950 год, его результат был бы на уровне 118 баллов, а в 1910-м он получил бы 130 пунктов. Показатель IQ среднестатистического человека из 1910 года сегодня составил бы 50 баллов.

Как утверждает Флинн, данное изменение обусловлено не расширением общего багажа знаний, увеличением словарного запаса или совершенствованием математических способностей, а, в первую очередь, развитием абстрактного мышления, проявляющегося в проведении параллелей, формировании аналогий, визуализации. Флинн объясняет это, в частности, тем, что на протяжении XX века в повсе­дневной жизни людей все в большей степени утверждался способ мышления, основанный на аргументации и выведении логических умозаключений, расширялся круг используемых абстрактных понятий.

«Можно предположить, что развитие способностей к логическому мышлению, а именно способности дистанцироваться от личного опыта, выйти за пределы своей узкой точки зрения и сформулировать идеи в виде абстрактных универсальных категорий, приведет к расширению сферы применения моральных норм, в том числе и непринятия насилия», – отмечает автор.

В книге приводятся данные исследования, указывающие на взаимосвязь между уровнем образованности населения страны и вероятностью гражданской войны. Было проанализировано 160 государств и 49 гражданских войн. Как обнаружилось, превышение среднего значения уровня образованности, измерявшегося четырьмя показателями (доля ВВП, вкладываемая в развитие начального образования; численность детей, охваченных начальным образованием; количество подростков, получающих среднее образование; уровень грамотности среди взрослых), на 73% снижал вероятность возникновения гражданской войны в стране.

В конце книги Пинкер пишет: «Невыносимо осознать, что жертвой жутких пыток может стать один человек, десять или сто. Но в реальности число прошедших через эти терзания исчисляется не сотнями или тысячами и даже не миллионами, а сотнями миллионов». Тем не менее, несмотря на все беды в мире, следует признать: сужение сферы применения насилия – это достижение, принесшее спасение многим. И этим мы обязаны цивилизации и просвещению.

49