Дарон Асемоглу
Почему народы терпят неудачу
28.12.2015
Издатель: Crown Business

Почему народы терпят неудачу

Авторы
Дарон Асемоглу
Джеймс Робинсон
Дата обзора
28 декабря 2015
Слушайте обзор
0:00 0:00
190

Истоки могущества, процветания и бедности

Неравенство: география и культура

Одно из первых объяснений экономического неравенства государств дал французский философ Шарль-Луи де Монтескье, полагавший, что причина этого явления в географических различиях. Беднейшие страны расположены в зоне тропического климата, который делает людей ленивыми. Поэтому они не особо стремятся работать и с легкостью позволяют деспотам утвердиться во всей полноте своей власти. Современная версия этой теории делает несколько иные акценты: тропический климат способствует распространению болезней, таких как малярия, и усложняет ведение сельского хозяйства. Однако суть все равно сохраняется: расположенные в тропической зоне страны практически обречены на вечную бедность.

Впрочем, как считают Асемоглу и Робинсон, мировое неравенство нельзя объяснить ни климатом, ни болезнями, ни какой-либо иной географической теорией. При этом они отмечают, что высокий уровень заболеваемости в Африке – это не причина, а следствие бедности, показатель неспособности или нежелания правительств принять меры с целью искоренения болезней. А слаборазвитое сельское хозяйство – результат определенной структуры собственности на землю и стимулов, создаваемых государственными институтами.

Еще одно объяснение того, почему одни богаты, а другие бедны, лежит в культурной плоскости. Так, согласно утверждению немецкого социолога Макса Вебера, современное индустриальное общество – это главным образом продукт реформации и протестантской этики. А многие считают, что Китай, Сингапур и Гонконг в значительной степени обязаны своим стремительным взлетом конфуцианской этике, которая поощряет трудолюбие и стремление к знаниям. Также распространено мнение о том, что латиноамериканские страны не могут преодолеть бедность из-за чрезмерной расточительности своих граждан и их слишком беззаботного восприятия жизни.

Но все же, дают ли культурные теории достаточное объяснение, почему пропасть между благополучием и его отсутствием продолжает углубляться? «И да, и нет», – считают Асемоглу и Робинсон. По их мнению, «да» означает то, что в определенном смысле нормы, относящиеся к культуре, укореняются достаточно глубоко, а иногда поддерживают институциональные различия. Но в большинстве случаев – все-таки «нет», ибо такие аспекты культуры, как религия, национальная этика, ценности, не столь уж важны для объяснения, почему мы пришли к тому, что имеем. Гораздо более значимым есть то, в какой степени люди доверяют друг другу и способны ли они сотрудничать.

page_10

Город из разных миров

Авторы приводят пример города Ногалеса, расположенного частично в Мексике, частично в США (штат Аризона). И если по одну сторону границы царит процветание и развитие, то по другую можно наблюдать разруху и нищету. Переезд из северной части города в южную сродни пересечению границы двух миров. Примерно такое же ощущение возникает при пересечении границы между Южной и Северной Кореей или между Ботсваной и Зимбабве. При этом в обоих городах почти все одинаково: природные условия, культурные обычаи, язык. Но, как отмечают Асемоглу и Робинсон, есть и некоторые весьма существенные различия.

Например, жители американского Ногалеса более открыты и склонны доверять людям, а обитатели мексиканской части города мало к этому расположены. Однако авторы убеждены, что такого рода отличия культурных норм являются не первопричиной, а следствием разительного контраста между двумя Ногалесами. Они подчеркивают: отсутствие доверия во втором случае – это закономерный итог более чем скептического отношения к государственным институтам, которые не способны ни побороть наркокартели, ни создать хотя бы мало-мальски работающую правовую систему.

Таким образом, первопричину экономического неравенства в современном мире следует искать не в географических, климатических или культурных факторах, а прежде всего в качестве политических институтов. Ибо рычагами экономического роста являются инвестиции и инновации. Решение же вложить средства во что-либо или дать старт новаторскому начинанию во многом является испытанием веры
в благополучный исход. Поэтому и у инвесторов, и у новаторов должна быть уверенность
в том, что в случае успеха никто не сможет воспользоваться плодами их труда.

Однако политические институты, способствующие прогрессу общества, появились не потому, что некто вдруг преисполнился добрыми намерениями, а в первую очередь под давлением неблагоприятных для кого-то факторов. Чтобы понять, почему в одних странах жить лучше, чем в других, Асемоглу и Робинсон предлагают углубиться в историю.

История двух колонизаций

В 1516 году корабли экспедиции испанского мореплавателя Хуана Диаса де Солиса вошли в залив-эстуарий на восточном побережье Южной Америки. Сойдя на берег, де Солис объявил о принадлежности территории испанской короне, а эстуарий назвал Ла-Плата, или Серебряная река, так как у местных жителей было много серебра. В следующем столетии испанцы покорили большую часть западной, центральной и южной частей Южной Америки.

Испанская стратегия колонизации, успешно апробированная Эрнандо Кортесом при завоевании Мексики, оказалась невероятно эффективной. Сначала испанцы старались пленить местного лидера, обезглавив сопротивление и получив доступ к его богатству. А далее утверждались как новая локальная элита, контролируя существующую систему сбора налогов (и всего, что только можно было собрать с местного люда), а также используя принудительный труд.

Впрочем, запасы золота и серебра у исконных обитателей континента были не бесконечны, поэтому колонизаторам пришлось совершенствовать свою «бизнес-модель». Они низвели коренных жителей до уровня выживания, заставляя их работать за мизерную зарплату, облагая все новыми и все более высокими налогами и принуждая покупать ненужные им товары за непомерную цену. Таким образом конкистадоры обеспечивали безбедную жизнь себе и своим потомкам. При этом они основательно истощали экономический потенциал Южной Америки и закладывали основы для ее превращения
в континент, где социальное неравенство стало проявляться в гипертрофированной форме.

Англичане начали колонизацию Америки примерно в то же время, что и испанцы. Однако они опоздали. Благословенный край, густо заселенный почти даровой рабочей силой и усеянный шахтами, добывающими золото и серебро, был уже занят. Поэтому им пришлось осваивать более суровый североамериканский континент.

Первые попытки основать колонию в Северной Каролине, предпринятые в 1585 и 1587 годах, потерпели фиаско. А в 1607-м колонисты, прибывшие под знаменами Лондонской Виргинской компании, основали свой форпост – город Джорджтаун. Изначальным их планом было воспользоваться «лучшими практиками» конкистадоров, однако у местных племен не было золота, как у ацтеков и инков, а плотность населения в Виргинии была в 500 раз ниже, чем в центральной части Мексики.

Осознав, что бесплатным трудом коренных жителей воспользоваться не удастся, Виргинская компания решила закабалить колонистов, запретив им под страхом смерти покидать поселение. Впрочем, территория была слишком велика, и при желании на ней можно было затеряться, с тем чтобы начать поиск лучших возможностей. И тогда некоторые светлые головы в Виргинской компании стали осознавать: если невозможно обеспечить выживание колонии за счет эксплуатации коренного населения и поселенцев, остается стимулировать последних для того, чтобы они захотели работать на благо организации. С этой целью каждому ее члену стали предоставлять по 50 акров земли (и столько же для слуг, которых поселенцы могли взять с собой). А в 1619 году была создана генеральная ассамблея, выступая в которой, каждый совершеннолетний колонист мужского пола мог высказать свое мнение в процессе формирования системы управления колонией. И хотя представители английской элиты усиленно пытались предложить нечто, чтобы ограничить политические права всех, к ним не принадлежащих, воспроизвести конкистадорскую модель не удавалось.

Гражданская война в США (1861-1865) была разрушительна и кровава, но даже до и после нее страна могла предложить определенные экономические возможности для немалой части своих граждан, особенно на севере и западе. И если период политической нестабильности в Соединенных Штатах продолжался пять лет, то в Мексике он длился целых 50 лет с момента провозглашения независимости (только с 1824 по 1867 год страной руководило 52 президента). Более того, как подчеркивают авторы книги, истинными мотивами, обусловившими принятие декларации о независимости, было сохранение институтов, сформировавшихся в колониальный период. Из-за чего, по словам известного исследователя Латинской Америки Александра фон Гумбольдта, Мексика превратилась в страну неравенства. Институты, ориентированные исключительно на эксплуатацию, не создавали никаких экономических стимулов для населения и, соответственно, блокировали инновационный потенциал масс. В то время как в США полным ходом шла промышленная революция, Мексика становилась все беднее.

Сравнение Мексики и США наглядно иллюстрирует динамику развития институциональной модели различных государств. Однако какие бы многообразные формы ни принимала такая эволюция, она вела к двум итогам: одни государства переходили к индустриализации, а другие этому сопротивлялись. «За немногими исключениями страны, принадлежащие сегодня к числу богатых, начали процесс внедрения крупного машинного производства в ХІХ веке, а те, кто сейчас находится среди бедных, тогда этого не сделали», – отмечают Асемоглу и Робинсон.

Экстрактивность vs. инклюзивность

По словам авторов, уровень экономического развития стран определяется политическими институтами, которые формируют правила игры, влияющие на то, как функционирует экономика, а также создают стимулы, которые мотивируют людей. Они выделяют два типа институтов – экстрактивные и инклюзивные, отмечая, что в чистом виде они встречаются достаточно редко и что большая часть государств находятся в «серой зоне» между этими двумя крайностями (каковыми, к примеру, являются Северная и Южная Корея).

page_13

Инклюзивные экономические институты (в Южной Корее и США) поощряют широкое участие людей в экономической деятельности и создают условия для наилучшего приложения их способностей и умений. Среди характеристик инклюзивных институтов авторы называют обеспечение права собственности, беспристрастность осуществления правосудия и предоставление публичных услуг на уровне, который бы обеспечил равные возможности для получения образования, выбора профессиональной деятельности
и основания новых бизнесов. Экстрактивными являются институты, выполняющие прямо противоположную функцию, а именно – извлечение доходов и капитала из одних сегментов общества с целью обеспечения максимальных выгод другим.

Инклюзивные экономические институты вырастают на фундаменте аналогичных политических систем, через которые достигается распределение власти в обществе и предотвращается злоупотребление ею. Не случайно Виргинская компания, предоставив колонистам землю, была вынуждена дать им и политические права. В конце концов, у поселенцев не было особых оснований демонстрировать лояльность компании, ранее пытавшейся их закабалить.

page_14

Взаимодействие между политическими и экономическими институтами определяется петлей обратной связи. Элиты, которые сосредоточили в своих руках политическую власть, выбирают такие экономические системы, которые не несли бы в себе угрозы их господству. В свою очередь, экономические институты работают во имя обогащения все тех же элит, способствуя тем самым еще большему укреплению их политического доминирования, одновременно создавая препятствия для экономического роста. «Таким образом, государства терпят неудачу, когда в них утверждаются экстрактивные экономические институты, которых поддерживают экстрактивные политические элиты», – отмечают Асемоглу и Робинсон.

Созидательное разрушение как основа устойчивого роста

Инклюзивные институты запускают маховик экономического роста, природе которого присуще явление, которое экономист Йозеф Шумпетер назвал «созидательным разрушением». Новые технологии, бизнесы, организации, секторы замещают собой то, что устарело, порождая победителей и побежденных как на политической арене, так и на рынках. Поэтому, как подчеркивают Асемоглу и Робинсон, часто именно из страха перед созидательным разрушением произрастает сопротивление инклюзивным экономическим и политическим институтам.

Так, во время промышленной революции представители аристократии, не только проигравшие на экономическом поприще, но и утратившие политическую власть, часто представляли достаточно сильную оппозицию индустриализации. «Вне зависимости от того, какие группы оказываются среди победителей, а какие в числе побежденных, одно совершенно определенно: власть имущие часто становятся препятствием для экономического роста и генерируемого им благополучия, – констатируют авторы книги. – Экономический рост – это не просто совершенствование технологий и оборудования и повышение образовательного уровня масс. Это также трансформационный и дестабилизирующий процесс, связанный с расширением зоны действия созидательного разрушения, поэтому рост будет набирать обороты, только если его не будут блокировать экономические или политические «лузеры».

Созидательное разрушение присуще природе инклюзивной системы, которая, исчерпав существующие возможности, находит новые решения, таким образом восстанавливаясь и возрождаясь. И хотя, как отмечают авторы, экстрактивные институты, при условии достижения ими минимального уровня политической централизации, также могут генерировать рост, однако он никогда не будет устойчивым, ибо это не тип роста, которому сопутствует созидательное разрушение. Иначе говоря, экстрактивная система работает по принципу соковыжималки. Она может обеспечить быстрый рост, извлекая максимум из того, чем располагает. Но сам этот процесс ограничен по своей сути, и, достигнув своего потолка, система, в которой нет стимулов для созидательного разрушения и технологических изменений, приходит к необратимой катастрофе (как это произошло, к примеру, с Римской империей или Советским Союзом). Поэтому Асемоглу и Робинсон весьма скептически оценивают перспективы Китая: несмотря на продолжающийся рост, в стране главенствуют экстрактивные институты, а какие-либо признаки перехода к инклюзивным отсутствуют.

Даже если в государстве действуют частично инклюзивные экономические институты, а политическая система является экстрактивной (как в Южной Корее), всегда есть опасность превращения первых в экстрактивные, вследствие чего рост может прекратиться. Причина такой метаморфозы весьма проста: элиты, сосредоточившие в своих руках политическую власть, вдруг могут решить, что жить станет лучше, если не будет конкуренции, если они, особо не напрягаясь, смогут увеличить свой «кусок пирога».

Порочный круг

Вполне очевидно, что инклюзивные экономические и политические институты не появляются сами по себе. «Часто они являются результатом глубокого конфликта между элитами, сопротивляющимися экономическому росту и политическим изменениями, и группами, жаждущими ограничить их власть», – пишут авторы. По их мнению, инклюзивные институты появляются в основном на крутых виражах истории. Таких, к примеру, как события «Славной революции» в Англии (1688), которые привели к ликвидации абсолютной монархии и передаче фактической власти буржуазии.

Однако что могло помешать короне и аристократии отобрать у бизнесменов, купцов, средних и мелких землевладельцев то, что им удалось заполучить? Как считают Асемоглу и Робинсон, полноценная система инклюзивных институтов (именно она, по их мнению, сформировалась в Великобритании) обладает высокой внутренней устойчивостью, ибо генерирует петлю позитивной обратной связи. Если в обществе утверждаются плюрализм и верховенство права – спрос на них начинает увеличиваться.

Помимо этого, инклюзивные политические институты, как правило, поддерживают аналогичные экономические институты. А это ведет к более справедливому распределению дохода, наделению реальным влиянием более широких слоев общества и, соответственно, к выравниванию политического поля. В итоге спектр возможностей, которые может дать узурпация политической власти, сокращается.

В свою очередь, инклюзивные экономические институты дают старт развитию инклюзивных рынков, которые способствуют более эффективному распределению ресурсов, повышению уровня образованности и, как следствие, инновациям в технической сфере. Все эти факторы в полной мере проявились в Великобритании к 1831 году, когда промышленная революция стала набирать обороты.

Стоит отметить, что до трансформаций, происшедших в Англии в XVII веке, экстрактивные институты были нормой на протяжении всей истории человечества. Они могли содержать элементы инклюзивности, но при этом не допускали созидательного разрушения. Поэтому были не в состоянии выйти на траекторию устойчивого развития из-за отсутствия инноваций, козней политиков или же потому, что ростки инклюзивности, не успев укрепиться, растворялись в экстрактивности (как это произошло в Римской империи или Венецианской республике).

Казалось бы, одна из самых очевидных возможностей перехода от экстрактивности к инклюзивности возникает при получении страной независимости. Однако нередко национальные элиты спешат воспользоваться «кормушкой», доставшейся им от предшественников, еще более укрепляя созданные колонизаторами институты (как это было в Мексике). В итоге государство не только не богатеет, но еще больше беднеет.

Асемоглу и Робинсон иллюстрируют этот тезис на примере Сьерра-Леоне. За годы независимости сельское хозяйство этой страны приходило во все больший упадок. Причина тому – в сохранении экстрактивных институтов, унаследованных от британских колонизаторов. Среди них так называемые управления по сбыту, или государственные структуры, выполняющие функцию посредника между крестьянами и рынком, а также институт вождей, обладающих пожизненной властью и избираемых из числа очень узких слоев населения, по сути узурпировавших право на «элитарность».

У сельских жителей нет стимула инвестировать в развитие своего хозяйства, использовать удобрения и вообще заботиться о состоянии почвы. Причина – в навязывании государством крайне невыгодных условий, что возможно в условиях отсутствия у крестьян каких-либо политических прав. Местные вожди вершат правосудие, определяют суммы налогов и являются главными «хранителями» земли. От их решения зависит даже то, какие культуры могут выращивать крестьяне. Единственной гарантией права собственности является принадлежность к семье вождя. Землю нельзя ни покупать, ни продавать, ни использовать как обеспечение займа.

Схожая модель действует и в других странах Тропической Африки, и как раз в ней истоки бедности Черного континента, а климатические и культурные факторы играют отнюдь не первостепенную роль.

Также авторы анализируют такое явление, как «железный закон олигархии».
Его суть заключается в том, что под радикальными лозунгами к власти приходят все новые элиты, отличающиеся от предыдущих разве что еще большими аппетитами. В итоге экстрактивные институты только укрепляются, тем самым усугубляя существующую в обществе несправедливость. Чем выше уровень социально-имущественного неравенства, чем больше богатства сосредоточено в руках элит, тем больше желающих побороться за власть. Таким образом, экстрактивная система не просто облегчает
приход к власти очередного, еще более эксплуататорского, режима, но и порождает бесконечное внутреннее противостояние и гражданские войны. А это, в свою очередь, помимо причиняемых страданий и разрушений, часто является началом процесса полной деградации государства, его превращения в Failed state.

Желаемое и действительное

Но все же, подлежат ли экстрактивные системы трансформированию? Асемоглу и Робинсон крайне скептически оценивают попытки реформировать экстрактивные институты, предпринимаемые международными организациями. Они объясняют свою точку зрения тем, что такие инициативы реализуются вне контекста, без должного понимания предпосылок появления эксплуататорских институтов в той или иной стране.

Примером тому могут служить многочисленные попытки трансформирования институтов латиноамериканских стран, предпринимаемые в 1980-1990 годах по неким «универсальным» правилам. В такой ситуации изменения либо внедряются формально, либо, даже если и начинают работать, то политики без особого труда находят способ нейтрализовать их эффект. Например, такая универсальная рекомендация, как обеспечение независимости центробанка с целью достижения макроэкономической стабильности, как правило, имплементируется чисто теоретически, или же власть имущие находят способы заставить структуру работать на себя.

«Таким образом, помощь международных организаций не является эффективным способом предотвращения деградации государств. Чтобы вырваться из бедности, странам нужны инклюзивные экономические и политические институты, а международные игроки мало чем тут могут помочь, особенно если учесть, как организовывается такая помощь, – пишут авторы. – Крайне важно понять первопричины мирового экономического неравенства, иначе вы будете строить предположения на неверных гипотезах».

Также Асемоглу и Робинсон допускают то, что страны, которые сумели создать инклюзивные институты и обеспечили себе устойчивое процветание, в любой момент могут начать движение в сторону экстрактивности. Так, Рим изначально был инклюзивным обществом и оставался таковым даже на заре имперской эпохи. Однако жадность элит сделала свое дело, и началось глубинное перерождение империи. Если верить историческим хроникам, люди боялись общения с чиновниками больше, чем нашествия варваров. Не исключено, что масштабное размывание инклюзивности уже началось. Ведь тема углубления социально-имущественного неравенства в развитых странах, в первую очередь в США, уже является предметом широких дискуссий.

2166666

 

217777

190
kmbs
Интеллектуальный партнер проекта Digest